Лето в Заостровье. Четвертая симфония — партитура

Летом мои родители обычно уезжали на дачу, которую снимали в Заостровье, в нескольких километрах от Ладожского озера. Снимали они ее много лет. Там очень красиво: озеро, песочек по берегу, ромашки полосой растут, острова, ручей. Мы каждое лето туда приезжали как в свой дом. Но в 1977 году [sic], когда мы с Борей поженились, хозяйка в Заостровье нам отказала. Она сказала, что так уж сложились их семейные обстоятельства, и дом занят, но предложила снять у нее два сарая. Из одного сарая дверь выходила прямо на улицу. В нем стояли печка, кровать и маленький письменный столик. Второй сарай был огромным, пустым и практически без потолка. Пол в нем был настлан на какие-то четыре метра, а потом шла просто земля. Там даже окон почти не было, и свет шел от открытой двери. Сначала я подумала, что Боря с ума сойдет, увидев эти два сарая, и тут же скажет: «Собираемся и уезжаем!» Но совершенно неожиданно Боря сказал: «Да ничего страшного, мы разные домики снимали. Главное — столик есть, буду писать». И вот на этом малюсеньком столике он все лето писал партитуру Четвертой симфонии. А во втором сарае Боря установил мне арфу, чтобы я учила его арфовый концерт. […]

Замысел Четвертой симфонии воплощался в необычно развернутой партитуре: в некоторых случаях партии инструментов занимали не ординарный партитурный лист, а двойной. Вот такую «партитурищу» и писал Борис Иванович в то лето в сарае № 1. Как пишутся партитуры, я уже видела. Повторю, это была не обыкновенная симфония в четырех или пяти частях, а совершенно грандиозное творение для расширенного состава инструментов: для ее исполнения должны были быть задействованы два полных симфонических оркестра.

И здесь в моем рассказе появляется новый персонаж — собака Динка. Динка приходила к нам в гости каждый день — и потусоваться, и пообедать, и вообще поучаствовать в нашей жизни. […]

Михаил Шварцман
Без названия. 1992
Оргалит, темпера. 250 × 170
Коллекция Музея AZ

Геннадий Рождественский. Вступительное слово к концерту

Наверное, этого человека все знают. Но тем не менее я имею удовольствие представить его, Бориса Ивановича Тищенко, одного из самых известных, своеобразных русских композиторов — тут мнения не могут разделяться, — чье творчество находит свой постоянный и ширящийся слушательский отклик как в России, так и во всем мире. Поприветствуем Борю! (Аплодисменты.) […]

Я помню, когда здесь должна была быть его Четвертая симфония, я приехал сюда, вышел на репетицию на эту эстраду, и вот здесь вот, смотрю, тянется огромная металлическая труба. Прям по полу так идет к моему пульту, и раструбом устремлена в зал. Я спросил… Я знал, что Борис Иванович включил в эту партитуру генератор низкой частоты. […] Но я никогда его не видел. А теперь я вижу, что труба… И кто-то неосторожно так, проходя по сцене, сказал: «Да-а! А вот эффект может быть такой, что колонны упадут!» (Смех в зале.)

Дмитрий Плавинский
Носорог. 1995
Бумага, офорт. 61 × 84
Коллекция Музея AZ

Б. Т. Да, я могу с этим согласиться. Вообще, все, что вы говорите, это очень близко к истине. Я должен вспомнить, что когда я писал Четвертую симфонию, у меня было впечатление (да и сейчас оно у меня есть), что я писал самое главное сочинение в моей жизни. Это было так трудно, и я так не верил в успешное окончание этого сочинения, что даже как-то так внутренне молился: «Господи, дай мне довести это сочинение до конца! Я у Тебя больше никогда ничего не попрошу». Но жизнь складывается так, что сейчас я нахожусь точно в таком же положении. Я тоже пишу главное сочинение своей жизни и обращаюсь с этими же словами. Несколько гневлю Господа своими просьбами. Посмотрим. Два раза он мне в моей просьбе не отказал. Посмотрим, как будет в третий раз. Сейчас я тоже нахожусь в таком же положении. А Четвертая симфония, действительно, она то примерно, что вы о ней сказали.

[…] летом 1977 года партитура симфонии была закончена, а к началу осени 1978-го уже поставлена в концертную программу Большого зала Ленинградской филармонии. И дирижировать ею должен был Геннадий Рождественский. […]

Четвертая симфония написана для большого симфонического оркестра и чтеца. Она необычна своей протяженностью — более полутора часов, и двойным составом инструментов оркестра. Впервые за всю историю симфонической музыки помимо музыкальных инструментов в состав оркестра был включен генератор низких частот. Есть и еще нечто необычное: введение слова в симфоническую ткань. В основу литературного текста легло окончание повести Тургенева «Ася» — всего несколько строк. Человеческий голос появляется ближе к окончанию симфонии, точнее — на 51-й минуте.

Лев Кропивницкий
Композиция. 1963
Бумага, гуашь. 69,4 × 54,5
Коллекция Музея AZ

[...] В один из дней Боря дописывал свою сложнейшую партитуру. Подобные партитуры с огромным количеством нот он в шутку называл «черная икра» — так густо были покрыты листы «икринками» нот. Вообще-то Борис Иванович во время сочинения любил сидеть за роялем. Он мог писать и без рояля, но потом обычно проверял звучание. Партитуру же он всегда писал за столом. И эту, первую в нашей совместной жизни партитуру, он на моих глазах написал за малюсеньким столиком в сарае № 1. Она представляла собой кипу густо испещренных нотами страниц, на каждую из которых он потратил дня четыре. Погода была серая, накрапывал дождик, окна запотели, и от этого стало довольно темно, но, несмотря на все это, ему хорошо работалось. Электричества у нас тоже не было, только керосиновая лампа, и поэтому Боря старался писать днем. Читал он тоже с керосиновой лампой. И вот дописывает он две самые большие партитурные страницы, а в это время в открытую дверь вбегает эта самая собака Динка. Я словно почувствовала, что сейчас что-то произойдет, и даже закрыла глаза руками. А наглая мокрая собаченция подбегает к Боре и начинает отряхиваться изо всех сил — и вся вода с нее летит на партитуру. «Черная икра» на его глазах размывается и превращается в большую кляксу! Немая сцена. Я думала, что он ее убьет. А он так растерянно, обиженно, словно ребенок, ей говорит: «Что ж ты наделала, Динка? Ты что, с ума сошла? Это ж мне столько писать заново!» Я ожидала совсем другой реакции, а он даже не заорал на нее! И от этого мне стало его безумно жалко!
Сегодня эти смешные эпизоды вспоминаются как дни невероятного счастья.


Борис Тищенко. Из интервью в студии радио «Орфей» (1997)

Екатерина Власова. Во многих своих произведениях, Борис Иванович, вы затрагиваете ряд общих и для вас постоянных тем. В частности, тему как бы противопоставления тьмы и света. Вот вы говорили о «Ярославне», о затмении, в этом есть определенная символика. В Четвертой симфонии есть мотив тьмы и света. И в «Краденом солнце» финальный гимн солнцу. И я думаю, что в этом для вас есть какая-то объединяющая идея, имеющая более глубокий, чем просто творческий аспект. Идея, скорее, философского плана.
Борис Тищенко. Да, и я бы даже сказал, что это идея не моя, это идея библейская. «И отделил Бог свет от тьмы». А в Четвертой симфонии это выражено, в общем, довольно явственно, потому что она имеет итальянские названия, которые переводятся на русский, а с русского можно даже немножко на латынь, и если сделать тройной перевод, то получится, в общем, инструментальная месса. Потому что первая часть, Sinfonia di forza, — симфония силы, можно перевести свободно как Кредо. Вторая часть, Di rabbia, — симфония гнева, Di ira. Третья часть, Sinfonia di tristezza, — это симфония скорби, как Lacrimosa. Четвертая часть, Sinfonia di crudeltà, — симфония жестокости. Ее можно перевести как Crucifixus, распятие. И пятая часть, Sinfonia di risorgimento e tenerezza, — это симфония возрождения и нежности. Ее можно перевести как симфония воскресения — Resurrexit и Agnus Dei. Вот так все сходится абсолютно. Так что, вот такая концепция.
Е. В. Обычно говорят о том, что это грандиозный полисимфонический цикл из пяти симфоний.
Б. Т. Это так. Каждая часть является одночастной довольно большой симфонией.
Е. В. То есть вы объединяете как бы для себя внутренне идею мессы и идею симфонии, существующей до симфонии? Исторически так оно ведь и сложилось, как бы в единое такое…
Б. Т. Суперцикл.
Е. В. И сам состав грандиозный. Вы включаете огромное количество исполнителей. Я могу смело сказать: сочинение неизвестно московской публике, потому что Четвертая симфония прозвучала всего один раз. Это было премьерное исполнение в 78-м году, в Большом зале Ленинградской филармонии. И с тех пор так она и ждет своего триумфального, я считаю, исполнения в других концертных залах не только нашей страны. Я была на этом исполнении, поэтому у меня есть свое сокровенное отношение к этой музыке. Я воспринимаю вашу Четвертую как попытку выстроить свою такую глобальную систему мироздания. И здесь вспоминаю Скрябина, его последние годы, его «Мистерию».
Б. Т. Да, я знаю это сочинение.
Е. В. Вот и тут как раз вы говорите мне о мессе. Я думаю, что здесь как бы происходит некое смешение жанров и разбегание из границ. И кроме того, я вспоминаю то колоссальное впечатление, которое (вот почему я вспомнила «Мистерию») произвел ваш замысел, — усиленный микрофоном голос Геннадия Николаевича Рождественского, который выступил еще и как чтец, может быть, в страстях. Здесь, правда, другой источник — русский источник, Тургенев, «Ася». Вы можете с этим согласиться?

Он звучит очень недолго. В контрапункте с немногими сопровождающими инструментами, голос-речь воспринимается естественно, как еще одно явление звуковой палитры. Слова хорошо слышны, и смысл их очень важен: он определяет характер следующего за ним финала симфонии:

Глядя кругом, слушая, вспоминая, я вдруг почувствовал тайное беспокойство на сердце… Поднял глаза к небу, но и в небе не было покоя: испещренное звездами, оно все шевелилось, двигалось, содрогалось.

Шепот ветра в моих ушах, тихое журчание воды за кормою; соловей запел на берегу и заразил меня сладким ядом своих песен. Слезы закипали у меня на глазах, но то не были… Нет! Во мне зажглась жажда счастия. Я еще не смел назвать его по имени, но счастье! Счастье!

Все поставленные композитором задачи дирижер решил блестяще. Сочтя необходимым большее, чем обычно, количество репетиций, он отменил свой второй запланированный концерт (Брукнер) и привлек к исполнению симфонии Тищенко еще один, дополнительный, симфонический оркестр. Я сама была в составе оркестра и никогда не смогу забыть глубокого впечатления, произведенного музыкой на всех нас: и исполнявших ее, и слушавших. Зал надолго разразился овациями. Думаю, никому, кроме Рождественского, не удалась бы такая глубокая и точная интерпретация. Существует единственная запись этой симфонии. Она сделана прямо с концерта.

Об этом единственном исполнении своей Четвертой симфонии Борис Иванович вспоминал через много лет.


Из беседы Бориса Тищенко с Кириллом Шевченко (Веселаго)

Кирилл Шевченко. А какие из своих сочинений вы считаете наиболее удавшимися, наиболее любимыми?
Борис Тищенко. Ну это немного разные вещи — «наиболее удавшиеся» и любимые. Потому что сочинение бывает иногда очень кривое, корявое какое-то — но любимое; а бывает довольно совершенное — но к нему я отношусь гораздо спокойнее. Пожалуй, одна из самых любимых — Четвертая симфония.
К. Ш. Она для большого состава?
Б. Т. Состав оркестра огромный! И слышал я ее только один раз — благодаря подвижническому труду Геннадия Рождественского. Он, помню, отменил симфонию Брукнера, взял девять репетиций…
К. Ш. Ого!
Б. Т. Да… И все равно было очень много досадных накладок. Она очень трудна для исполнения! Кстати, писал я ее как раз «в стол». Никогда не надеялся услышать! Но благодаря такому подвигу Геннадия Николаевича она прозвучала почти сразу после того, как я закончил партитуру. Это было, как сон… И чем дальше, тем меньше у меня шансов услышать ее вновь. Вот она как раз из любимых вещей, хотя сучковатостей, «корявостей» всяких в ней — хоть отбавляй: и в оркестровке, и в мелодизме, и в форме.

Я смотрю, что когда включили, причем человек, когда включал этот генератор, то звука не слышно (в этом весь ужас: вы не знаете, когда спасаться! человек находился за кулисами, который включал этот генератор), и я понял, что он включен, когда увидел трепетание люстр. Тогда же я решил быстро рассчитать, сколько шагов до выхода. (Смех.) Чтобы первым покинуть поле боя! (Смех.) К счастью, этот генератор сломался. (Смех в зале.) […]

Борис Иванович, скажите пожалуйста (тут надо все-таки что-то спросить, я думаю), как вот вы могли придумать генератор […] и все другое? Вот почему это происходит?

Борис Тищенко. С генератором получилось так. Симфония огромная, она длится 100 минут, или час сорок минут, два отделения. И когда я уже дописал до того места, когда все возможности оркестра, в том числе кульминационные возможности и регистровые, все верхи уже использованы, все низы, мне потребовалось что-то еще, что бы было еще мощней и еще страшней. Вот так появился инфраген. (Шум в зале.)

Ирина Донская-Тищенко.

Бег времени Бориса Тищенко

(СПб.: Скифия-принт, 2023)