«Я, наверное, наивен. Но все же не теряю уверенности, что музыка должна говорить о прекрасном. Находя его вокруг себя и воспевая, я прибавляю нечто к духовной силе», — говорит Петерис Васкс. Сегодня он — наиболее признанный в мире представитель латышской композиторской школы. Записи его музыки издают престижные лейблы Ondine, BIS, издательства Schott и Sikorski публикуют его партитуры. «Особенности национального музыкального мышления, например коренящуюся в фольклоре диатонику, Васкс синтезирует с приемами, накопленными мировой композиторской практикой, отдавая заметное предпочтение техническим новшествам, внесенным польской школой, — размышляет пианист и музыковед Раффи Хараджанян. — Ему небезразличны неоромантические тенденции: Васкс преклоняется перед Малером, ему близок симфонизм Сибелиуса. Он ищет свой, „северный импрессионизм“. Васкс открыт свежей звуковой краске — среди его любимых авторов Джордж Крам — философ, создатель „природной“ музыки, бесконечно изобретательный в сфере колорита».

Васкс испытал и влияние минимализма, например в пьесе «Plainscapes» («Равнины», 2002) для скрипки, виолончели и фортепиано (существует также редакция для смешанного хора, скрипки и виолончели). Некоторые исследователи вписывают его в ряды композиторов, для которых характерно включение элементов так называемого «экологического направления»: значительная часть его сочинений посвящена теме природы.

Сергей Терентьев

Уильям Блейк
Давид, извлекаемый из вод многих. Ок. 1805
Бумага, тушь, акварель. 41,5 × 34,8
Коллекция Галереи Тейт

При создании Медитации для скрипки и струнного оркестра «Одинокий ангел» мной руководило следующее видение: ангел парит над миром, созерцая состояние истерзанной Земли со слезами на глазах. Но почти незаметное любовное прикосновение его крыльев приносит утешение и исцеление. Это произведение — ответ на боль. Сольная партия скрипки придает звучный голос одинокому ангелу, неустанно оберегающему Землю. Редакция для фортепианного трио была написана по предложению Trio Palladio.

Петерис Васкс.

Предисловие к партитуре (Schott Music)

Сочинение «Ангел, шесть миниатюр для мира» было заказано фаготистом Тео Платом, которому оно посвящено, как часть его музыкального проекта на тему Балкан. Оно также вдохновлено Балканами.

Регион является важным мостом между Европой и Азией и на протяжении своей истории часто страдал от войн и этнических волнений, из-за которых многие люди гибли или были вынуждены покинуть эту землю. Различные религиозные традиции балканских народов оказывают определяющее влияние на его культуру и повседневную жизнь.

Я чувствую потребность в создании музыкальных произведений, связанных с местной историей. Обращение к определенным, часто забытым историческим темам через музыку это шанс переосмыслить прошлое и возможность поиска позитивных решений для сегодняшнего дня.

С такими мыслями я хотела сочинить музыкальную поэму, которая могла бы послужить стимулом для дальнейшей рефлексии по поводу истории Балкан. Различные композиционные настроения, сдвиги в напряжении, тембры, специфические интервалы и фразы, ритмы и мелодии всех шести пьес рассказывают эту историю.

«Ангел, шесть миниатюр во имя мира» состоит из шести коротких пьес. Они образуют шесть этапов в видении: по мере музыкального развития энергия ангельской фигуры, которая приближается издалека, и ее послание становятся все более различимыми. Aнгел воспринимается только в воображении, эта незримая фигура у каждого своя. Поэтому все произведение следует исполнять с ощущением хрупкости и повышенным вниманием.

Первые три миниатюры — «далеко», «близко», «очень близко» — задуманы как драматургический пролог к ​​четвертой миниатюре — «трогательно» — в которой появляется совершенно новый музыкальный элемент. Пятая — «повсюду» — написана как эпилог к ​​четвертой. Произведение завершается «стихотворением» — шестой миниатюрой. Названия первых трех пьес не характеризуют реальную дистанцию, а призваны описать ощущение определенной энергии, которая чувствуется все ближе.

Констанция Гурзи.

Комментарий к партитуре

(Universal Edition)

Дмитрий Смирнов родился в Минске в семье оперных певцов. Жил в Улан-Удэ, Фрунзе (ныне Бишкек) и Москве. Писал музыку с детских лет, учился в Московской консерватории у Николая Сидельникова, Юрия Холопова и Эдисона Денисова. Также среди его учителей был Филипп Гершкович, наследник Новой венской школы. После окончания Московской консерватории в 1972 году Дмитрий Смирнов работал во многих жанрах, от оперы и симфонии до камерной, электроакустической музыки и музыки для кино. В 1990 году он стал одним из организаторов Ассоциации современной музыки (АСМ-2).

Композитор с детских лет писал стихи, в шестнадцать увлекся переводами английских поэтов, переводил также с немецкого, французского, шотландского, латыни и японского. Главным увлечением для него стала поэзия Уильяма Блейка, чьи произведения он перевел практически в полном объеме. На сюжеты Блейка он написал две оперы, балет, ораторию, симфонию, вокальные циклы — всего около пятидесяти сочинений. Он также является автором первой биографии Блейка на русском языке. Любовь к творчеству Блейка привела его в Англию, где он жил и работал с 1991 года. Работа над переводами Блейка, начатая в 1967 году, продолжалась более полувека.

Сергей Терентьев

Уильям Блейк
Элохим создает Адама. 1795 — ок. 1805
Бумага, цветная гравюра, тушь, акварель. 43,1 × 53,6
Коллекция Галереи Тейт

Посвящается Сьюзен Брэдшоу, впервые исполнившей это произведение на Музыкальном фестивале в Глазго 23 ноября 1989 года.

Сочинение было написано в апреле-июне 1988 года и состоит из восьми частей:

1. Прелюдия
2. Люцифер, утренняя звезда
3. Молох, палач
4. Элохим творит Адама, Адам творит Элохима
5. Ярость Шаддая
6. Страх Пахада
7. Иегова, простирающий руку к вечности
8. Иисус, Агнец Божий

В Библии мы можем прочитать о Семи Ангелах, олицетворяющих Божье присутствие.

Они также появляются в качестве персонажей во многих рисунках Уильяма Блейка и его эпических поэмах «Мильтон», «Четыре Зоа» и «Иерусалим», где им даны имена древних еврейских богов и демонов. Каждый из них обладает особой личностью, функцией и местом в огромном космосе мифологии Блейка.

Моя цель заключалась в создании музыкальных портретов Семи Ангелов.

В этой работе я также реализовал свою идею извлечения музыкального материала из самого английского языка, установив связь между словами и мелодическими интервалами:

Например, имя «Люцифер» в этой системе будет преобразовано в следующую цепочку музыкальных интервалов:

Имена Семи Ангелов упоминаются у Блейка, например, в следующем отрывке из «Валы, или Четырех Зоа», ночь восьмая:

Уселся Лос у наковальни, а они у горна,
Лос, пот смахнув с пылающего лба, речь обратил
К струящим свет, неуловимым женским очертаниям:
«…Ринтра и Паламаброн отсекли от Голгонуцы
Пространство Энитармон с лунною каймой, и вниз скатив, корою снежной
Покрыли мрачный мир — жилище Сатаны и спутников его.
Из жалости Джерусалем ткала им ризы жизни, смерти ризы
За веком век, и охранять их послан был Эдемом Люцифер,
Но отказался он за Сатану погибнуть, и гордо пост оставил.
Послали Молоха, но Молох слишком был нетерпелив.
Послали Элохима, тот Адама сотворил — пусть примет смерть
За Сатану. Противился Адам, Но Сатаны коварство
Заставило его погибнуть. Вслед бессмертные послали
Шаддая — тот был в ярости. И в ужасе за ним сошел Пахад.
Был послан Иегова, прокаженный, что руку к Вечности простер,
Вслед Иисус — он принял смерть, повергнувшись пред Тирзою и Рахаб.
Ты — эта Рахаб. Вот — могила! Что ж еще желать?
Вот, Энитармон — вечно юная и страшная краса!
Падите ниц пред ней, она вам мать! Джерусалем на волю отпустите!"

Вот небольшой глоссарий, объясняющий, кто есть кто:

Лос — Поэзия, выражение Творческого Воображения в этом Мире
Ринтра — Гнев Пророка
Паламаброн — Сострадание Поэта к Угнетенным
Голгонуца — Город «Искусства и Ремесел» Лоса
Энитармон — Духовная Красота, супруга-близнец и вдохновение поэта Лоса
Сатана — Ошибка, а не личность, состояние Смерти
Джерусалем — Свобода, вдохновение человечества и Божественное Видение для каждого человека
Семь Ангелов, или Семь Глаз Бога — представляют духовное развитие человека от полностью эгоцентричного Люцифера до Иисуса
Люцифер — несущий свет, утренняя звезда, первый из Семи Глаз Бога, первый шаг от Бога на пути Опыта. Его слепой эгоизм вдохновил его на попытку сделать себя центром вселенной
Молох — был богом, которому приносили в жертву детей (особенно сыновей-первенцев), сжигая их живьем. Блейк изобразил его
как печь в человеческом обличье, как слепой гнев и символ войны. Он Палач, но оказывается слишком нетерпеливым, чтобы удержаться на своем посту
Элохим — «судьи», Творец (во множественном числе). У Блейка он Творец и Судья, третий из Семи Глаз Бога
Шаддай — «Всемогущий», Блейк дает ему роль Обвинителя. Он четвертый из Семи Глаз Бога, и терпит неудачу из-за своей Ярости
Пахад — пятый из Семи Глаз Бога, терпящий неудачу из-за Ужаса
Иегова — любящий отец, Бог Милостивый, законодатель, пораженный проказой, пытающийся ухватить Вечность, предтеча Иисуса
Иисус — отменяет всю систему прощением Грехов и приносится в жертву Сатане
Рахаб — Блудница, мать Тирзы
Тирза — Гордость, «чистая женщина»

Та же система кодирования использовалась в моих последующих сочинениях:

Соч. 64. «Ангелы Альбиона» для фортепиано (1991). 18 мин
Соч. 65. «Авель (Картина Блейка III)» для кларнета, скрипки, виолончели и фортепиано (1991). 14 мин
Соч. 66. «Река жизни (Картина Блейка IV)» для 16 исполнителей (1992). 13 мин
Соч. 70. Диптих для органа (1992). 12 мин
Соч. 71. «Оркады» для флейты соло (1992). 6 мин
Соч. 74. Виолончельный концерт (1992). 28 мин
Соч. 79. «Хранители пространства» для оркестра (1994). 30 мин
Соч. 97. Элегия памяти Эдисона Денисова a) для виолончели соло, б) для 16 исполнителей (1997). 13 мин
Соч. 137. «Метаплазм II» для фортепиано (2002). 7 мин
Соч. 165. «Зодиак» для большого оркестра (2012). 50 мин

Дмитрий Смирнов.

Комментарий к партитуре (Meladina Press)

На отдаленном острове у северного побережья Шотландии, где я живу сейчас, в долине со времен викингов процветала община крестьян и рыбаков, но сегодня она почти обезлюдела. В первой половине нынешнего столетия жители постепенно покидали остров, поскольку контраст между тяготами их существования и сравнительно легкой жизнью шотландских городов был слишком жестоким. До последнего времени здесь еще обрабатывались несколько делянок, но молодежи оставалось все меньше, а финальным ударом для общины стала смерть последних двух детей, братьев, утонувших в середине 50-х. Они соорудили плот и поплыли на нем по ручью, где он расширяется перед впадением в море, вдали от всякой возможности спасения. Жители восприняли их гибель как знак и — за исключением одного фермера, который все еще там — оставили то, что не могли считать иначе как гиблым местом. Школа, магазин, хуторские постройки пришли в упадок и стали пристанищем для птиц и овец.

Николай Эстис
Композиция № 10. 1984
Картон, темпера. 88 × 140
Коллекция Музея AZ

Два стихотворения Джорджа Маккея Брауна, которые я положил на музыку, связаны с этими событиями; первое, «Утопающие братья», касается обстоятельств, которые привели к отъезду жителей, второе, «Потухшие огни» — литания по опустевшим фермам. Название гитарного соло «Темные ангелы», разделяющего две части, я дал всему сочинению. Оно отсылает к безмолвным холмам, мрачно обступившим пустынную долину. Работа вдохновлена звуками острова, где на одном из заброшенных хуторов, перечисленных в «Потухших огнях», вопреки всему в очаге вновь горит пламя, а земля по-прежнему плодородна.
Питер Максвелл Дэвис.

Аннотация к диску «Dark Angels/Songs of Remembrance»

(New York: Nonesuch, 1977).

Фортепианное трио № 4 «Ангел пустыни» (2010) — хронологически последнее в длинном ряду камерно-инструментальных сочинений Юрия Буцко: четыре трио, семь квартетов, трио-квинтет, фортепианная соната, сонаты для виолончели и скрипки с фортепиано, сольные пьесы и циклы пьес для этих инструментов.
Автор оставил нам некое указание на программу Трио № 4, или скорее намек на нее, дав сочинению подзаголовок «Ангел пустыни». Кто он, этот Ангел?

В Евангелии Ангел пустыни — это Иоанн Предтеча, нередко изображаемый на иконах, подобно ангелам, с крыльями. В первых стихах Евангелия от Марка читаем: «…Вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою. Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему. Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов…»

Иоанн Предтеча был святым, наиболее почитаемым автором трио, и икона пророка и крестителя Иоанна всегда находилась перед глазами композитора во время работы. Этот образ определяет основной, как нам кажется, музыкальный образ трио, который можно определить словом «путь» — «…приготовьте пути». Возможно, что отсюда ведет свое происхождение оригинальный музыкальный облик финала — некое шествие-марш «легкими стопами», отсюда — «призывные» интонации в первой части. Да и другие темы трио оставляют впечатление движения, скольжения, устремления.

Татьяна Баданина
Вербное воскресенье. Триптих.
2012–2014
Холст, масло. 170 × 140
Коллекция Музея AZ

Три части сочинения не сильно контрастируют друг другу; скорее они составляют единое целое в тематическом и драматургическом смысле, где краткая вторая часть — словно интермеццо или связка между первой и третьей частями. В музыкальной ткани всех частей слышатся интонации звонов — близких и далеких, замирающих в пространстве. А в конце третьей части из этой атмосферы сначала незаметно, отдельными попевками, прорастает финальная знаменная тема — рождественского песнопения «С нами Бог».

Марина Рахманова.

Комментарий к нотному изданию

(М.: Композитор, 2021)

Название произведения «Ангел пустыни» отсылает к литургическому мотиву добродетельного пустынного жития Иоанна Предтечи — важнейшего персонажа священной истории, стоящего на границе Ветхого и Нового Заветов, и к одному из самых распространенных на Руси иконографических изводов этого святого. Канон извода, согласно которому Иоанн изображался с двумя большими ангельскими крыльями на фоне бесплодного плоскогорья, держащим в левой руке чашу с Богомладенцем, а правой — указывающим на него, по общему мнению искусствоведов, сформировался в Византии в XIII в. под влиянием ветхозаветного пророчества Малахии:

Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете… [Mал. 3:1].

Закономерно, что такой вариант изображения Иоанна становится наиболее интерпретируемым именно в восточной церкви в отличие от западнохристианской традиции, акцентирующей в образе Иоанна ипостаси Пророка и Крестителя и, соответственно, сюжеты проповеди, крещения Господня, предстояния его вместе с Богоматерью перед Иисусом и казни. Особую популярность в России извод «Иоанн Предтеча — Ангел пустыни» приобретает во второй половине XVI в. в связи с тезоименитством Иоанна Грозного, а позднее, после церковного Раскола, становится очень востребованным у старообрядцев.

Вероятно, идеология «пустынножительства», реализованного пусть не топографически, а ментально, уединение и аскеза как необходимые условия пребывания в Боге, своеобразный уход от мира во «внутреннюю пустынь» были созвучны духовным поискам Юрия Буцко и определили традицию почитания им иконы, послужившей импульсом к формированию художественной концепции Трио. […]

[…] Траектория драматургического развития направлена от субъективно окрашенного трагизма начального и срединного этапа (I и II части), символизирующих Путь, к смысловому итогу (III части) — обретению Света, обозначенному проведением в финале цитаты знаменного распева «С нами Бог» (8 гласа). Символический «сюжет» гимна — свидетельство осуществившейся надежды на спасение — коррелирует с внешним программным слоем (иконографическим изводом Ангела пустыни), поскольку открывает устами пророка Исаии весть о приходе Мессии — смысл всего жития Иоанна Предтечи. Во взаимодействии всех идейно-образных уровней Трио — внешней программы, символического сюжета, гимнографического содержания цитируемого распева — выстраивается концепция, суть которой — путь от одиночества вне Бога через страдание к единению с ним. […]

Музыкально-художественный образ, раскрываемый Ю. Буцко в Трио как на уровне содержательных структур, так и на уровне текстуальных соотношений, оказывается сопряженным со смыслом иконы «Ангел пустыни» посредством особого свойства — иконичности. Указанное свойство, реализуемое целым рядом художественных приемов, среди которых и отсылка к иконографическому образу Иоанна Предтечи, и целенаправленная организация религиозных образов и мотивов, и векторная направленность пространственно-временной динамики к сакральному топосу, и непосредственное использование в ткани музыкально-христианской символики, а также прямой цитаты богослужебного песнопения, формирует зону контакта религии и музыкального искусства, наличие которой позволяет сообщать невыразимое — онтологический смысл образа — материальными средствами. Создавая свою «иконографию в звуке» — видоизмененное творческим сознанием отражение «первообраза» — композитор сосредотачивает усилия на осмыслении иконы как главного духовно-эстетического феномена православия.

Елена Лобзакова.

Трио «Ангел пустыни» Юрия Буцко:

Иконография в звуке (Opera musicologica. № 2. 2025)

1. The Drowning Brothers

The boy said (his arm a long white stone)
‘The burn is a fish in a net of fences…
The burn is a glancing shuttle…’
A crofter turned a homing rudder.
Corn, a prodigal stood in the door of the sun
Arrayed in harvest patches.
The crofter beached.
The ripe… hands of the wind
Throttled the haddocks.
He shouted the women from loom and fire.
The brother said (his thigh a struck gleam)
‘The burn is a lark in a cage.
The silver tongue yearns on and out …
The burn thrills between hills and beach all day.
Pigeons fretted in the stubble.
Women stooped to the sheaves with bronze throats.
The first boy said (half marble and half flesh)
‘The tinker burn hurries from field to field.
He begs for small things.
Heather to cornstalk to seaweed he burbles gossip.
He spreads his pack at ev’ry stone.
Torrents of sapphire and lace, among the reeds a swath of green silk.’
An oat, a can, a straw, left the slow valley
I — key slouched by the stubble edge banished that with larks, rats, fishermen.

The brother said (his throat a sculpted psalm)
‘The burn is our angel. He praises. He fills our pails.
He flames in the face of the drinking beasts.
He carries the valley filth out of the seven brightnesses of the bay.
He has turned a key.
Quick now follow the cold one.
They will drag us back to their old sweat and dung.
Those hills, The Ward and Moorfea brooded upon them, Dark angels.
The tractor throbbed with one urgent image, bread.
Heavy with images, the statues drowned.

1. Утопающие братья

Мальчик сказал (его рука — длинный белый камень)
«Ручей — рыба, попавшая в сеть заборов…
Ручей — скользящий челнок…»
Фермер вывернул руль.
Кукурузный блудный сын стоял на пороге солнца
Над грядками собранного урожая.
Фермера выбросило на берег.
Крепкие руки ветра
Душили треску.
Он закричал женщинам у ткацкого станка и огня.
Брат сказал (его бедро поразительно блестит)
«Ручей — жаворонок в клетке.
Серебряный язычок все время рвется наружу…
Ручей весь день мечется между холмами и берегом.
Голуби встревожены в стерне.
Женщины с бронзовыми глотками склонились над снопами.
Первый мальчик (наполовину из мрамора, наполовину из плоти) сказал
«Звенящий ручей спешит от поля к полю.
Выпрашивает мелочь.
Пересказывает сплетни от вереска кукурузным стеблям и водорослям.
Оставляет свои вещи у каждого камня.
Потоки сапфиров и кружев, полоска зеленого шелка среди камышей».
Овес, консервная банка и соломинка покинули тихую долину.
Я — ключ, согбенный у края жнивья, изгнал все это вместе с жаворонками,
крысами, рыбаками.
Брат произнес (его голос выдавливал из себя псалом)
«Ручей — наш ангел. Он восхваляет. Он наполняет наши ведра.
Он сияет в лицо пьющим животным.
Он выносит всю мерзость долины из семи светлин залива.
Он повернул ключ.
Поспешим за его прохладой.
Они вернут нас к старому поту и навозу.
Эти холмы, Уорд и Мурфея, нависшие над ними, — Темные ангелы.
Трактор гудел от насущного образа хлеба.
Статуи утонули под бременем образов.

3. Dead Fires

At Burnmouth the door hangs from a broken hinge and the fire is out.
The windows of Shore empty sockets and the hearth coldness.
At Bunertoon the small drains are choked.
Thrushes sing in the chimney.
Stars shine through the roof-beams of Scar.
No flame is needed
To warm ghost and nettle and rat.
Greenhill is sunk into a new bog.
No kneeling woman blows red wind through squares of ancient turf

The Moss is a tumble of stones.
That one black stone is the one where the hearth fire was rooted.
At Crawsnest the sunken hearth was an altar for priests of legend,
Old seamen from the clippers with silken beards.
The threetoed pot at the wall of Park is lost to woman’s cunning.
A slow fire of rust eats through the cold iron.
The sheep drift through Reumin all Winter.
Sheep and snow blanch fleetingly the black stone
From that sacred stone the children of the valley drifted lovewards
And out of labour to the lettered kirk-yard stone.
The fire beat like a heart in each house from the first corner stone till they led
through sagging lintel the last old one.
The poor and the good fires are all quenched.
Now cold angel keep the valley
From the bedlam and cinders of A Black Pentecost.

3. Потухшие огни

В Бернмуте дверь висит на сломанных петлях, и огонь в камине потух.
Окна Шора — пустые глазницы, а камин остыл.
В Бунертуне водосточные трубы забиты.
В дымоходе поют дрозды.
Звезды сияют сквозь стропила Скара.
Не нужно пламени,
Чтобы согреть призрака, крапиву или крысу.
Гринхилл утопает в болоте.
Коленопреклоненные женщины не раздувают красный ветер из квадратов
старого дерна.
Мосс — груда камней.
На этом обугленном камне разводили огонь.
В Кроуснесте утопленный очаг служил алтарем для жрецов из легенд,
Старых моряков с клиперов с шелковистыми бородами.
Трехногий котелок на стене Парка потерян для женских хитростей.
Медленный огонь ржавчины разъедает холодное железо.
Овцы всю зиму бродят по Ремину.
Овцы и снег мимолетно убеляют черный камень,
Священный, от которого дети долины устремлялись к любви
И, кончив труд, спешили на погост.
В каждом доме огни бились как сердце, от первого заложенного камня,
пока последний, затухая, не лизнул просевшую балку.
Все огни, бедные и добрые, погасли.
Теперь холодный ангел хранит долину
От бедлама и пепла Черной Пятидесятницы.



Перевод с английского Андрея Сен-Сенькова